— Вам отчего? — спросил он с жадностью. — Вы… вы не любите…
— Не знаю, клянусь богом, не знаю! Но если вы… если изменится как-нибудь моя настоящая жизнь, что со мной будет? — уныло, почти про себя прибавила она.
— Как я должен понимать это? Вразумите меня, ради бога! — придвигая кресло к ней, сказал он, озадаченный её словами и глубоким, непритворным тоном, каким они были сказаны.
Он старался разглядеть её черты. Она молчала. У ней горело в груди желание успокоить его, воротить слово «мучилась» или растолковать его иначе, нежели как он понял; но как растолковать — она не знала сама, только смутно чувствовала, что оба они под гнётом рокового недоумения, в фальшивом положении, что обоим тяжело от этого и что он только мог или она, с его помощью, могла привести в ясность и в порядок и прошедшее и настоящее. Но для этого нужно перейти бездну, открыть ему, что с ней было: как она хотела и как боялась — его суда!
— Я сама ничего не понимаю; я больше в хаосе, во тьме, нежели вы! — сказала она.
— Послушайте, верите ли вы мне? — спросил он, взяв её за руку.
— Безгранично, как матери, — вы это знаете, — отвечала она слабо.
— Расскажите же мне, что было с вами с тех пор, как мы не видались. Вы непроницаемы теперь для меня, а прежде я читал на лице ваши мысли: кажется, это одно средство для нас понять друг друга. Согласны вы?
— Ах да, это необходимо… надо кончить чем-нибудь… — проговорила она с тоской от неизбежного признания. «Немезида! Немезида!» — думала она, клоня голову к груди.
Она потупилась и молчала. А ему в душу пахнуло ужасом от этих простых слов и ещё более от её молчания.