— А слёзы? — сказала она. — Разве они не от сердца были, когда я плакала? Я не лгала, я была искренна…
— Боже мой! О чём не заплачут женщины! Вы сами же говорите, что вам было жаль букета сирени, любимой скамьи. К этому прибавьте обманутое самолюбие, неудавшуюся роль спасительницы, немного привычки… Сколько причин для слёз!
— И свидания наши, прогулки тоже ошибка? Вы помните, что я… была у него… — досказала она с смущением и сама, кажется, хотела заглушить свои слова. Она старалась сама обвинять себя затем только, чтоб он жарче защищал её, чтоб быть всё правее и правее в его глазах.
— Из рассказа вашего видно, что в последних свиданиях вам говорить было не о чём. У вашей так называемой «любви» не хватало и содержания; она дальше пойти не могла. Вы ещё до разлуки разошлись и были верны не любви, а призраку её, который сами выдумали, — вот и вся тайна.
— А поцелуй? — шепнула она так тихо, что он не слыхал, а догадался.
— О, это важно, — с комической строгостью произнёс он, — за это надо было лишить вас… одного блюда за обедом. — Он глядел на неё всё с большей лаской, с большей любовью.
— Шутка не оправдание такой «ошибки»! — возразила она строго, обиженная его равнодушием и небрежным тоном. — Мне легче было бы, если б вы наказали меня каким-нибудь жёстким словом, назвали бы мой проступок его настоящим именем.
— Я бы и не шутил, если б дело шло не об Илье, а о другом, — оправдывался он, — там ошибка могла бы кончиться… бедой, но я знаю Обломова…
— Другой, никогда! — вспыхнув, перебила она. — Я узнала его больше, нежели вы…
— Вот видите! — подтвердил он.