— Что же это? — с отчаянием спрашивала она, когда вдруг становилась скучна, равнодушна ко всему, в прекрасный задумчивый вечер или за колыбелью, даже среди ласк и речей мужа…
Она вдруг как будто окаменеет и смолкнет, потом с притворной живостью суетится, чтоб скрыть свой странный недуг, или сошлётся на мигрень и ляжет спать.
Но нелегко ей было укрыться от зоркого взгляда Штольца: она знала это и внутренне с такою же тревогой готовилась к разговору, когда он настанет, как некогда готовилась к исповеди прошедшего. Разговор настал.
Они однажды вечером гуляли по тополёвой аллее. Она почти повисла у него на плече и глубоко молчала. Она мучилась своим неведомым припадком, и, о чём он ни заговаривал, она отвечала коротко.
— Нянька говорит, что Оленька кашляла ночью. Не послать ли завтра за доктором? — спросил он.
— Я напоила её тёплым и завтра не пущу гулять, а там посмотрим! — отвечала она монотонно.
Они прошли до конца аллеи молча.
— Что ж ты не отвечала на письмо своей приятельницы, Сонечки? — спросил он. — А я всё ждал, чуть не опоздал на почту. Это уж третье письмо её без ответа.
— Да, мне хочется скорей забыть её… — сказала она и замолчала.
— Я кланялся от тебя Бичурину, — заговорил Андрей опять, — ведь он влюблён в тебя, так авось утешится хоть этим немного, что пшеница его не поспеет на место в срок.