— И всё! А тут бог знает что наговорили… и про нее, и про вас! Не пощадили даже и Татьяну Марковну, эту почтенную, можно сказать, святую!.. Какие есть на свете ядовитые языки!.. Этот отвратительный Тычков…
— Что такое про бабушку? — спросил тихо Райский, в свою очередь притаив дыхание и навострив ухо.
Он слышал от Веры намек на любовь, слышал кое-что от Василисы: но у какой женщины не было своего романа? Что могли воскресить из праха за сорок лет? какую-нибудь ложь, сплетню? Надо узнать — и так или иначе — зажать рот Тычкову.
— Что такое про бабушку? — тихо и вкрадчиво повторил он.
— Ah, c’est dégoûtant.[167]— Ах, гадость (фр.). Никто не верит, все смеются над Тычковым, что он унизился расспрашивать помешавшуюся от пьянства нищую… Я не стану повторять…
— Я вас прошу… — нежно шептал он.
— Вы хотите? — шептала и она, склонясь к нему, — я всё сделаю — всё…
— Ну, ну?.. — торопил он.
— Эта баба — вон она тут на паперти у Успенья всегда стоит — рассказывала, что будто Тит Никоныч любил Татьяну Марковну, а она его…
— Я это знаю, слышал… — нетерпеливо перебил он, — тут еще беды нет…