Райский изменился в лице.
— Ну? — спросил он, едва дыша от нетерпения.
— Татьяна Марковна остановила его за руку: «Ты, говорит, дворянин, а не разбойник — у тебя есть шпага!» — и развела их. Драться было нельзя, чтоб не огласить ее. Соперники дали друг другу слово: граф — молчать обо всем, а тот — не жениться… Вот отчего Татьяна Марковна осталась в девушках… Не подло ли распускать такую… гнусную клевету!
Райский от волнения вздохнул всей грудью.
— Видите, что это… ложь! — сказал он, — кто мог видеть и слышать их?
— Садовник спал там где-то в углу и будто всё видел и слышал. Он молчал, боялся, был крепостной… А эта пьяная баба, его вдова, от него слышала — и болтает… Разумеется, вздор — кто поверит! я первая говорю: ложь, ложь! эта святая, почтенная Татьяна Марковна!.. — Крицкая закатилась опять смехом и вдруг сдержалась. — Но что с вами? Allons donc, oubliez tout! Vive la joie![168]Забудьте все! Да здравствует веселье! (фр.) — сказала она. — Что вы нахмурились? перестаньте. Я велю еще подать вина!
— Нет, нет, я боюсь…
— Чего, скажите?.. — томно спросила она.
— Дурно сделается… я не привык пить! — сказал он и встал с места. И она встала.
— Прощайте, навсегда…