Но он не слушал ее. «Милое дитя! — думал он, — тебе не надо притворяться стыдливой!»
— Я не хочу есть, Марфинька. Дай руку, пойдем к Волге.
Он прижал ее руку к груди и чувствовал, как у него бьется сердце, чуя близость… чего? наивного, милого ребенка, доброй сестры или… молодой, расцветшей красоты? Он боялся, станет ли его на то, чтоб наблюдать ее как артисту, а не отдаться, по обыкновению, легкому впечатлению?
У него перед глазами был идеал простой, чистой натуры, и в душе созидался образ какого-то тихого, семейного романа, и в то же время он чувствовал, что роман понемногу захватывал и его самого, что ему хорошо, тепло, что окружающая жизнь как будто втягивает его…
— Ты поешь, Марфинька? — спросил он.
— Да… немножко, — застенчиво отвечала она.
— Что же?
— Русские романсы; начала италиянскую музыку, да учитель уехал. Я пою: «Una voce poco fa»[49]«В полуночной тишине» (ит.)., только трудно очень для меня. А вы поете?
— Диким голосом, но зато беспрестанно.
— Что же?