— Для какой цели? — повторила она, — а для такой, чтоб человек не засыпал и не забывался, а помнил, что над ним кто-нибудь да есть; чтобы он шевелился, оглядывался, думал да заботился. Судьба учит его терпению, делает ему характер, чтоб поворачивался живо, оглядывался на всё зорким глазом, не лежал на боку и делал, что каждому определил Господь…
— То есть вы думаете, что к человеку приставлен какой-то невидимый квартальный надзиратель, чтоб будить его?
— Шути-шути, а шутя правду сказал, — заметила бабушка.
— Как жизнь-то эластична! — задумчиво произнес Райский.
— Что?
— Я думаю, — говорил он не то Марфиньке, не то про себя, — во что хочешь веруй: в божество, в математику или в философию, жизнь поддается всему. Ты, Марфинька, где училась?
— В пансионе у m-me Meyer.
— По тысяче двести рублей ассигнациями платила за каждую, — сказала бабушка, — обе пять лет были там.
— Ты помнишь Птоломееву систему мира?
— Птоломей… ведь это царь был… — сказала Марфинька, немного покраснев оттого, что не помнила никакой системы.