Она ласкает их, кормит, лакомит, раздражает их самолюбие. Они адски едят, пьют, накурят и уйдут. А она под рукой распускает слух, что тот или другой «страдает» по ней.
— Pauvre garçon![66]— Бедный мальчик! (фр.) — говорит она с жалостью.
Теперь при ней состоял заезжий юноша, Michel Рамин, приехавший прямо с школьной скамьи в отпуск. Он держал себя прямо, мундир у него с иголочки: он всегда застегнут на все пуговицы, густо краснеет, на вопросы сиплым, робким басом говорит «да-с» или «нет-с».
У него были такие большие руки, с такими длинными и красными пальцами, что ни в какие перчатки, кроме замшевых, не входили. Он был одержим кадетским аппетитом и институтскою робостью.
Полина Карповна стала было угощать и его конфектами, но он съедал фунта по три в один присест. Теперь он сопровождает барыню везде, таская шаль, мантилью и веер за ней.
— Je veux former le jeune homme, ce pauvre enfant![67]— Я хочу превратить этого ребенка в светского молодого человека! (фр.) — так объясняет она официально свои отношения к нему.
— Что вы намерены сегодня делать? Я обедаю у вас: се projet vous sourit-il?[68]вам нравится этот план? (фр.) — обратилась она к Райскому.
У бабушки внутри прошла судорога, но она и вида
не подала, даже выказала радость.
— Милости просим. Марфинька, Марфинька!