— Не этакий ли, что на мне? — спросил Райский.
— Да, почти: панталоны клетчатые, жилет полосатый — шут шутом!
— А тебя журил? — обратился он к другому.
— Был грех, ваше превосходительство, — говорил тот, скромно склоняя и гладя рукой голову.
— А за что?
— За папеньку тогда…
— Да, вздумал отца корить: у старика слабость — пьет. А он его усовещивать, отца-то! Деньги у него отобрал! Вот и пожурил: и что ж, спросите их: благодарны мне же!
Чиновники, при этой похвале, от удовольствия переступили с ноги на ногу и облизали языком губы.
— Я спрашиваю вас: к добру или к худу? А послушаешь: «Всё старое нехорошо, и сами старики глупы, пора их долой!» — продолжал Тычков, — дай волю — они бы и того… готовы нас всех заживо похоронить, а сами сели бы на наше место, — вот ведь к чему всё клонится! Как это по-французски есть и поговорка такая, Наталья Ивановна? — обратился он к одной барыне.
— Ote-toi de là pour que je m’y mette…[97]— Освободи место, чтоб я мог его занять... (фр.) — сказала она.