— Христос с ним — что вы, матушка, испужали до смерти! — говорила Мавра, тыча рукой в воздух.
Викентьев махнул Мавре, чтоб шла вон.
— Я не шучу, мать! — сказал он, удерживая ее за руку, когда она встала.
— Поди прочь, не трогай! — сердито перебила она и начала в волнении ходить взад и вперед по комнате.
— Я не шучу! — подтвердил он резко, — завтра я должен ответ дать. Что ты скажешь?
— Велю запереть тебя… знаешь куда! — шепнула она, видимо озабоченная.
Он вскочил, и между ними начался один из самых бурных разговоров. Долго ночью слышали люди горячий спор, до крика, почти до визга, по временам смех, скаканье его, потом поцелуи, гневный крик барыни, веселый ответ его — и потом гробовое молчание, признак совершенной гармонии.
Викентьев одержал, по-видимому, победу — впрочем уже подготовленную. Если обманывались насчет своих чувств Марфинька и Викентьев, то бабушка и Марья Егоровна давно поняли, к чему это ведет, но вида друг другу и им не показывали, а сами молча, каждая про себя, давно всё обдумали, взвесили, рассчитали — и решили, что эта свадьба — дело подходящее.
Но Марья Егоровна, по свойству своих отношений к сыну, не могла, как и он, с своей стороны, тоже уступить, а он взять ее согласие иначе как с бою, и притом самого упорного и горячего.
— Еще что Татьяна Марковна скажет! — говорила раздражительно, как будто с досадой уступая, Марья Егоровна, когда уже лошади были поданы, чтобы ехать в город. — Если она не согласится, я тебе никогда не прощу этого срама! Слышишь?