— Да, кстати! Яков, Егорка, Петрушка: кто там? Что это вас не дозовешься? — сказала Бережкова, когда все трое вошли. — Велите отложить лошадей из коляски Марьи Егоровны, дать им овса и накормить кучера.
Все бросились исполнять приказание, хотя и без того коляска была уже отложена, пока Татьяна Марковна наряжалась, подвезена под сарай, а кучер балагурил в людской за бутылкой пива.
— Нет, нет, Татьяна Марковна, — говорила гостья, — я на полчаса. Ради Бога, не удерживайте меня: я за делом…
— Кто ж вас пустит? — сказала Татьяна Марковна голосом, не требующим возражения. — Если б вы были здешняя, другое дело, а то из-за Волги! Что мы, первый год знакомы с вами?.. Или обидеть меня хотите?..
— Ах, Татьяна Марковна, я вам так благодарна, так благодарна! Вы лучше родной — и Николая моего избаловали, до того что этот поросенок сегодня мне вдруг дорогой слил пулю: «Татьяна Марковна, говорит, любит меня больше родной матери!» Хотела я ему уши надрать, да на козлы ушел от меня и так гнал лошадей, что я всю дорогу дрожала от страху.
У Татьяны Марковны вся важность опять сбежала с лица.
— А ведь он чуть-чуть не правду сказал, — начала она, — ведь он у меня как свой! Наградил Бог вас сынком…
— Помилуйте, он мне житья не дает: ни шагу без спора и без ссоры не ступит…
— Милые бранятся — только тешатся!
— Вот вы его избаловали, Татьяна Марковна, он и забрал себе в голову…