— Так вы согласились! — вдруг вспрыгнув, сказал он.
— Погоди, погоди — сядь, сядь! — обе закричали на него.
— С другой бы, может быть, так и надо сделать, а не с ней, — продолжала Татьяна Марковна. — Тебе, сударь, надо было тихонько сказать мне, а я бы сумела лучше тебя допытаться у нее, любит она или нет? А ты сам вздумал…
— Ей-богу, нечаянно… Татьяна Марковна…
— Да не божитесь: даже слушать тошно…
— Всё проклятый соловей наделал…
— Вот теперь «проклятый», а вчера так не знал цены ему!
— Я и не думал, и в голову не приходило — ей-богу… Однако позвольте доложить в свое оправдание вот что, — торопился высказать Викентьев, ерошил голову и смело смотрел в глаза им обеим. — Вы хотите, чтоб я поступил как послушный, благонравный мальчик, то есть съездил бы к тебе, маменька, и спросил твоего благословения, потом обратился бы к вам, Татьяна Марковна, и просил бы быть истолковательницей моих чувств, потом через вас получил бы «да» и при свидетелях выслушал бы признание невесты, с глупой рожей поцеловал бы у ней руку, и оба, не смея взглянуть друг на друга, играли бы комедию, любя с позволения старших… Разве это счастье?
— А по-твоему лучше ночью в саду нашептывать девушке… — перебила мать.
— Лучше, maman: вспомни себя…