— Да — и конец всему, и начало скуке! — задумчиво повторил Райский. — А я не хочу конца! Успокойся, за меня бы ее и не отдали!
— Тогда, по-моему, и ходить незачем. Ты просто — Дон Жуан!
— Да, Дон Жуан, пустой человек: так, что ли, по-вашему?
— А как же: что ж он, по-твоему?
— Ну так и Байрон, и Гете, и куча живописцев, скульпторов — всё были пустые люди…
— Да ты — Байрон или Гете, что ли?..
Райский с досадой отвернулся от него.
— Донжуанизм — то же в людском роде, что донкихотство: еще глубже; эта потребность еще прирожденнее… — сказал он.
— Коли потребность — так женись… я тебе говорю…
— Ах! — почти с отчаянием произнес Райский. — Ведь жениться можно один, два, три раза: ужели я не могу наслаждаться красотой так, как бы наслаждался красотой в статуе? Дон Жуан наслаждался прежде всего эстетически этой потребностью, но грубо; сын своего века, воспитания, нравов, он увлекался за пределы этого поклонения — вот и всё. Да что толковать с тобой!