Однако он убедил первых двух пойти и посмотреть. Все смотрели по очереди в щель.
— Глядите, глядите, как заливается, плачет никак? — говорил Егорка, толкая то одну, то другую к щели.
— Взаправду плачет, сердечный! — сказала жалостно Матрена.
— Да не хохочет ли? И так хохочет! Смотрите, смотрите!
Все трое присели и все захихикали.
— Эк его разбирает! — говорил Егорка, — врезамшись, должно быть, в Веру Васильевну…
Пелагея ткнула его кулаком в бок.
— Что ты врешь, поганец! — зашипела она со страхом, — ври, да не смей трогать барышень! Вот узнает барыня… Пойдемте прочь!
А Райский и плакал, и смеялся чуть ли не в одно и то же время, и всё искренно «девствовал», то есть плакал и смеялся больше художник, нежели человек, повинуясь нервам.
Он в чистых формах всё выливал образ Веры и, чертя его бессознательно и непритворно, чертил и образ своей страсти, отражая в ней, иногда наивно и смешно, и всё, что было светлого, честного в его собственной душе, и чего требовала его душа от другого человека и от женщины.