— Что же я могу сделать?.. скажи всё…
— Не спрашивайте меня, брат. Я не могу сказать всего. Сказала бы всё, и бабушке, и вам… и скажу когда-нибудь… когда пройдет… а теперь пока не могу…
— Как же я могу помочь, когда не знаю ни твоего горя, ни опасности? Откройся мне, и тогда простой анализ чужого ума разъяснит тебе твои сомнения, удалит, может быть, затруднения, выведет на дорогу… Иногда довольно взглянуть ясно и трезво на свое положение, и уже от одного сознания становится легче. Ты сама не можешь: дай мне взглянуть со стороны. Ты знаешь, два ума лучше одного…
— Никакие умы, никакой анализ — не выведут на дорогу, следовательно и говорить бесполезно! — почти с отчаянием сказала она.
— Как же я могу помочь тебе?
Она близко глядела ему в глаза глазами, полными слез.
— Не покидайте меня, не теряйте из вида, — шептала она. — Если услышите… выстрел оттуда… (она показала на обрыв) — будьте подле меня… не пускайте меня — заприте, если нужно, удержите силой… Вот до чего я дошла! — с ужасом сама прошептала она, закинув голову назад в отчаянии, как будто удерживала стон, и вдруг выпрямилась. — Потом… — тихо начала опять, — никогда об этом никому не поминайте, даже мне самой! Вот всё, что вы можете сделать для меня: за этим я удержала вас! Я жалкая эгоистка: не дала вам уехать! Я чувствовала, что слабею… У меня никого нет, бабушка не поняла бы… Вы один… Простите меня!
— Ты хорошо сделала… — с жаром сказал он. — Ради Бога, располагай мною — я теперь всё понял и готов навсегда здесь остаться, лишь бы ты успокоилась…
— Нет: через неделю выстрелы прекратятся навсегда… — прибавила она, отирая платком слезы.
Она сжала обе его руки и, не оглядываясь, ушла к себе, взбираясь на крыльцо тихо, неровными шагами, держась за перилы.