Он колебался.
В эту минуту раздался третий выстрел. Она рванулась, но он успел удержать ее за руку.
— Пойдем, Вера, домой, к бабушке сейчас! — говорил он настойчиво, почти повелительно. — Открой ей всё…
Но она, вместо ответа, начала биться у него в руках, вырываясь, падая, вставая опять.
— Если… вам было когда-нибудь хорошо в жизни, то пустите!.. Вы говорили: «Люби, страсть прекрасна!» — задыхаясь от волнения, говорила она и порывалась у него из рук, — вспомните… и дайте мне еще одну такую минуту, один вечер… «Христа ради!» — шептала она, протягивая руку, — вы тоже просили меня, Христа ради, не удалять вас… я не отказала… помните? Подайте и мне эту милостыню!.. Я никогда не упрекну вас… никогда… вы сделали всё — мать не могла бы сделать больше — но теперь оставьте меня — я должна быть свободна!.. И вот, пусть Тот, кому мы молились вчера, будет свидетелем, что это последний вечер… последний! Я никогда не пойду с обрыва больше: верьте мне — я этой клятвы не нарушу! Подождите меня здесь, я сейчас вернусь, только скажу слово…
Он выпустил ее руку.
— Что ты говоришь, Вера! — шептал он в ужасе, — ты не помнишь себя. Куда ты?
— Туда… взглянуть один раз… на «волка»… проститься… услышать его… может быть… он уступит…
Она бросилась к обрыву, но упала, торопясь уйти, чтоб он не удержал ее, хотела встать и не могла.
Она протягивала руку к обрыву, глядя умоляющими глазами на Райского.