— Надо было натереть вчера спиртом: у тебя нет? — сдержанно сказала бабушка, стараясь на нее не глядеть, потому что слышала принужденный голос, видела на губах Веры какую-то чужую, а не ее улыбку и чуяла неправду.
— Ты сойдешь к нам? — спросила она.
Вера внутренно ужаснулась этого невозможного испытания, сверх сил, и замялась.
— Не принуждай себя! — снисходительно заметила Татьяна Марковна, — чтоб не разболеться больше…
Новый ужас охватил Веру от этой снисходительности. Ей казалось, как всегда, когда совесть тревожит, что бабушка уже угадала всё и ее исповедь опоздает. Еще минута, одно слово — и она кинулась бы на грудь ей и сказала всё! И только силы изменили ей и удержали, да еще мысль — сделать весь дом свидетелем своей и бабушкиной драмы.
— К обеду только позвольте, бабушка, не выходить, — сказала она, едва крепясь, — а после обеда, я, может быть, приду…
— Как хочешь: я пришлю тебе обедать сюда.
— Да… да… я уж теперь голодна… — говорила Вера, не помня сама, что говорит.
Татьяна Марковна поцеловала ее, пригладила ей рукой немного волосы и вышла, заметив только, «чтоб она велела “Маринке”, или “Машке”, или “Наташке” прибрать комнату, а то-де, пожалуй, из гостей, из дам кто-нибудь, зайдет», — и ушла.
Вера вдруг опустилась на диван, потом, немного посидя, достала одеколон и намочила себе темя и виски.