— Нет… — отвечал он нерешительно, — с моей точки зрения — нет беды…
— А если с моей — есть, то, значит, и беда! — заметила она тихо. — Да вон ты бледен, стало быть, знаешь и сам, что беда.
Она мало-помалу удалила людей, сказавши, что еще не ляжет спать, а посидит с Борисом Павловичем, и повела его в кабинет.
Она села в свое старое вольтеровское кресло, поставив лампу подальше на бюро и закрыв ее колпаком.
Они сидели в полумраке. Она, поникнув головой, не глядела на него и ожидала. Райский начал свой рассказ, стараясь подойти «к беде» как можно мягче и осторожнее.
У него дрожали губы, и язык нередко отказывался говорить. Он останавливался, давая себе отдых, потом собирался с силами и продолжал.
Бабушка не пошевелилась, не сказала ни слова. Под конец он шептал едва слышно.
Он вышел от нее, когда стал брезжиться день. Когда он кончил, она встала, выпрямилась медленно, с напряжением, потом так же медленно опустила опять плечи и голову, стоя, опершись рукой о стол. Из груди ее вырвался не то вздох, не то стон.
— Бабушка! — говорил Райский, пугаясь выражения ее лица и становясь на колени перед ней, — спасите Веру…
— Поздно послала она к бабушке, — шептала она, — Бог спасет ее! Береги ее, утешай, как знаешь! Бабушки нет больше!