На бумаге стояло:
— Вепрев и Шариков — ярые контр-революционеры.
— Докажите! — гневно набросал я в ответ.
Глухонемой помотал отрицательно головой.
— Скоро увидите сами. — И быстро забегал карандашом по бумаге. Я, склонившись через его плечо, читал, все более и более теряясь в догадках: сумасшедший или здоровый человек передо мной?
Бумага немо гласила:
«Я — студент Ленинградского университета. Естественник. Шесть месяцев тому назад у меня были и слух, и речь. Много работал вместе с Вепревым и в конце-концов стал догадываться о его чудовищных планах. Хотел уйти, но было уже поздно. Вепрев, благодаря своей способности читать мысли, узнал о моем намерении раньше, чем оно сложилось у меня окончательно. Посредством гипноза он лишил меня движения и ежедневно производил надо мной особые психические опыты, в результате которых у меня исчез слух, а потом и способность говорить. Но он добивался еще более зверского: хотел, чтобы я потерял память. Последнее ему не удалось, хотя он, к счастью моему, убежден в противном… Вы можете вернуть меня в нормальное состояние, если захотите: у вас сильная на редкость воля и есть большие способности к внушению»…
— Как же это сделать? — спросил я его, начиная в свою очередь трястись нервной мелкой дрожью и все еще не доверяя ему, как сумасшедшему или как мистификатору и провокатору.
«…Вы должны сделать это ради спасения революции, — продолжала бесстрастная бумага. — Фиксируйте мои глаза взглядом, как вы фиксировали стеклянные шарики, и влейте в меня свою железную волю. Я верю в то, что вы снимете с меня дьявольский запрет говорить и слышать… Моя вера поможет вам… Тогда мы сможем помешать Вепреву в осуществлении его кровожадных замыслов»…
Потрясенный всем, что мне сообщила бумага, и желая немедленно же добиться от глухонемого доказательств написанного им, я резко повернул его лицо к окну, судорожно стиснул его плечи и впился взглядом в блестящие, умоляющие глаза.