— Очень хорошо!
— Замечательно!
— Даже замечательно! — с некоторой иронией заметил Станиславский, сразу дав нам в интонации почувствовать, что дело неладно.
— А по-моему, вы играли сегодня ужасно! Пусто, на внешнем рисунке, не доигрывая кусков ради «бодрого» ритма, скользя по задачам, удовлетворяясь лишь отображением чувств, а не вызывая их в себе по-настоящему. Поэтому вам было легко и весело играть, а мне грустно и тяжело смотреть и слушать вас. Три недели пропали зря! Надо все начинать сначала.
Вряд ли я когда-нибудь забуду паузу, наступившую в зале после этих слов Станиславского.
А мы-то думали, что именно сегодня «верное» стало «привычным», а привычное — «легким»!
— Не знаю, что и делать, — продолжал Константин Сергеевич, обращаясь к Лужскому. — Афиша-то ведь подписана. Ее нельзя задержать?
Боже мой, куда упали и покатились наши сердца! Вчера еще мы ходили такие гордые по театру! А сегодня? Какой позор! Нас сейчас снимут с афиши!
— Задержать-то ее, может быть, и можно, — отвечал Василий Васильевич, — да стоит ли, Константин Сергеевич?
— Я не могу выпустить спектакль в таком выхолощенном, пустом, заштампованном виде.