Большинство из нас так и поступало — брали для защиты себя от других юристов своего юриста.
По-моему, это называется «продать душу чорту»! Потому что боже вас упаси поссориться со «своим» юристом, или захотеть сменить его на другого. Ведь «собственный» юрист знает все ваши делишки, как никто другой, и вы попадаете целиком под его власть. Правда, я имею в виду старых юристов, современных новых юристов я еще не знаю, и охотно верю, что они будут относиться к своим клиентам по-иному. Но мы с вами имеем дело с нотариусами старинного образца, и я полагаю, что мои впечатления и наблюдения, о которых я вам рассказываю, могут к ним относиться полностью.
Итак-с, на первый взгляд вы построили сцену правильно. Перед нами Мейкль Уорден, который в критическую для себя минуту оказывается во власти зловещих «своих» юристов, Снитчеев и Крэгсов… Но я очень внимательно прочел дома всю повесть и дважды просмотрел эту картину на сцене. Некоторые обороты речи Крэгса и Снитчея и описание этой сцены в повести навели меня на мысль, что «изюминкой» этой картины является как раз обратное положение, чем то, которое типично для жизни в таких случаях и которым руководствовались вы, ставя и играя эту сцену.
Разбирая текст, вы, вероятно, как и я, обратили внимание на то, что Снитчей и Крэгс в присутствии Мейкля Уордена говорят о нем в третьем лице. После того, как Уорден признался им в своем намерении похитить Мэри, Снитчей говорит, кажется, так:
— Это ему не удастся, мистер, Крэгс. Она (то есть Мэри) любит мистера Альфреда.
Крэгс. Она не может любить его, мистер Снитчей. Она невеста мистера Альфреда.
Затем идет большой монолог — ответ Уордена — и, кажется, следующие реплики адвокатов:
Снитчей. Опасный повеса, мистер Крэгс!
Крэгс. Пренеприятный повеса, мистер Снитчей!
И такие куски текста, такие обращения к Уордену в третьем лице имеются по всей картине.