— Вот и плац. Чем не аэродром? — пробасил Пеллеров, и все трое наклонили головы, сопротивляясь ветру, гулявшему здесь.
— А вот и машина, — закричал Курковский и подбежал к огромному свертку брезентов: — не кажется ли она вам каким-то живым существом?
Он тыкнул в брезент рукой:
— Спишь, животное? Притворяешься кроткой, чистенькой, добренькой — в юбочку драпируешься, невинная девочка! А завтра, может быть, брызнешь кровью и захрустишь по человеческим черепам! Знаете, — обернулся он, и все увидели побледневшее, исступленное лицо: — я ее ненавижу и я в нее влюблен. Она мне, проклятая, снится, она преследует меня во сне!
Курковский остановился, засмеялся.
Когда Пеллеров отошел в сторону, Курковский попытался отломить краешек пластинки, торчавшей из-под брезента. Это ему не удалось.
Он стал осматривать плац и окрестности. Внизу громыхал завод. Вверху громоздились горы. Казалось, здесь в хаосе зачинается новая вселенная, походило, что здесь разразился длительный нескончаемый взрыв. Трубы ревели. Грохоли[2] рельсы. Визжали лебедки. Сталь, недра уральских гор перерождались здесь в смирных чудовищ, которые выстраивались затем в длинные ряды греть стальные спины под солнцем.
Титов подошел к Курковскому и шепнул:
— Дружище, я не ошибусь, если скажу, что мы с вами здесь по одному делу. Помогите мне устроиться на службу и войти в доверие этого простака.
Курковский усмехнулся и ничего не ответил. Все трое направились вниз — обедать.