Из сеней вышла мать, постояла на пороге, позвала:
— Что ты все на морозе стынешь? Шел бы в хату, погрелся.
— А что тебе? Приду…
И показалось, что и она посмотрела на меня такими же обиженными глазами, как Буян. И она тотчас молча скрылась за дверью.
Пойду к Самусевым, у которых обычно играют в карты и так собираются посидеть.
По дороге разгоняю свою противную злость, но без особого успеха. Думаю, злость такая потому, что перед глазами стоит покорная и несчастная мать, а я люблю ее, и горько, что она в таких растоптанных, разлохмаченных лаптях.
И так надо жить всю жизнь, и мучиться — неизвестно зачем…
У Самусевых плавает сизый махорочный дым. За столом в жупанах, а кто и в шапке, сидит несколько человек игроков, занявшихся картами, а на полатях и на лавках — за гребнями бабы. По грязному, замусоренному земляному полу, в холоде, ползает голоногий, сопливый, замурзанный мальчик и забавляется своими игрушками-поленьями.
— Редко, редко заглядываешь к нам, голубок! — в знак приветствия говорит мне с запечка всегда ласковая и спокойная Самусиха.
— Хоть бы наплел нам чего про войну, — не обидно пошутил и Самусь, приглашая ближе к столу.