— Нет, ты докажи — кому я мирволю? Ты — докажи!
— Уходить надо отсюда мне, — ворчал Баринов, поднимаясь в гору. — Вечер был зноен, тягостная духота мешала дышать. Багровое солнце опускалось в плотные, синеватые тучи, красные отблески сверкали на листве кустов; где-то ворчал гром.
Предо мною шевелилось тело Изота, и на разбитом черепе его волоса, выпрямленные течением, как-будто встали дыбом. Я вспоминал его глуховатый голос, хорошие слова:
— В каждом человеке детское есть, — на него и надо упирать, на детское это. Возьми Хохла: он, будто, железный; а душа в нем — детская.
Кукушкин, шагая рядом со мною, говорил сердито:
— Всех нас вот эдак, — перетово... Господи, глупость какая!
Хохол приехал дня через два, поздно ночью, видимо очень довольный чем-то, необычно ласковый. Когда я впустил его в избу, он хлопнул меня по плечу:
— Мало спите, Максимыч.
— Изота убили.
— Что-о?