— Вот тебе, дьяволово рыло, — на!
Он был не пьян, хотя и много выпил, — когда дьякон стал успокаивать его, он разумно говорил:
— Отстань, отец... Я же знаю, — нечеловечьей жизнью живу. Али я человек? У меня вместо души чорт медвежий, — ну, отстань. Ничего не сделать с этим...
В каждом из них жило — ворочалось — что-то темное, страшное. Женщины взвизгивали от боли их укусов и щипков, но принимали жестокость как неизбежное, даже как приятное, а Леска нарочно раздражала Петровского задорными возгласами:
— Ну — еще! Ну-ка, ущипни, ну?
Кошачьи зрачки ее расширялись, и в эту минуту было в ней что-то похожее на мученицу с картинки. Я боялся, что Петровский убьет ее.
Однажды, на рассвете, идя с нею от начальника, я спросил: зачем она позволяет мучить себя, издеваться над собою?
— Так он сам же себя мучает. Они все так. Дьякон-то кусается, а сам плачет.
— Отчего это?
— Дьякон — от старости, сил нет. А другие — Африкан со Степахиным тебе не понять, отчего. А я и знаю, да сказать не умею. Знаю я — много, а говорить не могу, покамест слова соберу — мысли разбегутся, а когда мысли дома — нету слов.