Прижав руки к животу, Маремьяна кланялась ему в пояс и просила хриплым от испуга голосом:
— Прости, Христа ради...
Он еще более пугал ее свистящим тонким визгом, — тогда огромная баба молча, виновато мигала глазами, из них выскакивали какие-то мутно-зеленые слезинки. Все хохотали, а Маслов, бодая ее головою в живот, ласково говорил:
— Ну, — иди, чучело! Иди, нянька...
И когда она осторожно уходила — рассказывала, не без гордости:
— Буйвол, а сердце — необыкновенной нежности...
В начале дней нашего знакомства Маремьяна и ко мне относилась добродушно и ласково, как мать, но однажды я сказал ей что-то порицающее ее рабью покорность «Актрисе». Она даже отшатнулась от меня, точно я ее кипятком ошпарил. Зеленые шарики ее глаз налились кровью, побурели, грузно присев на скамью, задыхаясь в злом возмущении, качаясь всем телом, она бормотала:
— Ма-мальчишка, — да ты что это? Это — про него, ты? Эдаким-то словом? Да — я тебя... Он тебя... Тебя надо на мельнице смолоть! Ты — с ума ли сошел? Он — святе святого, а ты... Ты — кто?
И крикнула, неожиданно густо:
— Отравить тебя, волчья душа! Уйди!