Найдя в снегу шапку, я встряхнул ее, надел на его ершистую голову, но он сорвал шапку и, махая ею на меня, ругался на двух языках, гнал меня:
— Прочь!
Вдруг бросился вперед и утонул в кипящей кашице. Идя дальше, я снова увидал его — он стоял, обняв руками деревянный столб погашенного фонаря, и убедительно говорил:
— Лена, я погибаю... о, Лена...
Видимо, он был пьян и, пожалуй, замерз бы, оставь я его на улице. Я спросил, где он живет.
— Какая это улица? — закричал он со слезами в голосе. — Я не знаю, куда итти.
Я обнял его за талию и повел, допрашивая, где он живет.
— На Булаке, — бормотал он, вздрагивая. — На Булаке... там — бани, дом...
Шагал он неверно, сбивчиво и мешал мне итти; я слышал, как стучали его зубы:
— Си тю савэ, — бормотал он, толкая меня.