Меня учила тихонькая, пугливая тетка Наталья, женщина с детским личиком и такими прозрачными глазами, что, мне казалось, сквозь них можно было видеть все сзади её головы.
Я любил смотреть в глаза ей подолгу, не отрываясь, не мигая; она щурилась, вертела головою и просила тихонько, почти шёпотом:
- Ну, говори, пожалуйста: "Отче наш, иже еси..."
И если я спрашивал: "Что такое - яко же?" - она, пугливо оглянувшись, советовала:
- Ты не спрашивай, это хуже! Просто говори за мною: "Отче наш..." Ну?
Меня беспокоило: почему спрашивать хуже? Слово "яко же" принимало скрытый смысл, и я нарочно всячески искажал его:
- "Яков же", "я в коже"...
Но бледная, словно тающая тетка терпеливо поправляла голосом, который все прерывался у неё:
- Нет, ты говори просто: "яко же"...
Но и сама она и все слова её были не просты. Это раздражало меня, мешая запомнить молитву.