– Ну-ка, я обвяжу её… – тихо сказала какая-то баба и тут же, при людях, стала раздеваться, Сняв сарафан, она спустила и рубашку; потом, не особенно торопясь, надела сарафан и стала разрывать рубашку. – Чистая! Утром надела только. Ей-богу, право! – Она наклонилась над больным и подняла истерзанную руку… – Господи, благослови!
– Напрочь? – открыв глаза, спросил Маслов и отвернулся направо, как бы не желая видеть истерзанную руку.
– Вдребезги рассадило, батюшка. Совсем уж, надо думать, лишишься, – ласково сказала баба.
Маслов спокойно плюнул в сторону.
– Тише, ты! Чай, не чулок выворачиваешь… – заметил он, когда баба стала обвязывать руку.
Я наклонился, чтоб помочь ей.
– Вот что, Максим, – сказал он мне, – сходи ты в Ханскую до Степка, Там, против церкви, казака Макарши дом… Сходи, скажи ему, как вот это… отгрызла, проклятая… Нарвался я… Чай, поди-ко, – цела, дьяволова игрушка, не испортила зубов об мои-то кости… Иди скорее… будь другом! А без него сдохну я тут…
Родной души нет… Иди, а? близко тут.
– Хорошо… прощай, брат! Я пойду.
– Не воротишься сюда?