Павел воротился в мастерскую, сел у окна и, для того чтоб видеть что-либо на улице, закинул голову назад, но и тогда видел только верхний этаж противоположного дома, его крышу и небо над ней… Тут в первый раз он почувствовал себя в земле – в сыром подвале, глубоком, закопчённом. Он опустил голову и задумался. Пришёл хозяин и заговорил с ним, но не получил ответа. Тогда он спросил тоном участия:
– Ты что это как избастрыжился?
– Так! – ответил Павел, посмотрев вокруг хмурым и пытливым взглядом.
– Как будто Наталька проехала сейчас на извозчике с каким-то брандахлыстом, – сообщил хозяин.
– Нет, это не она… – ответил Павел.
– Так ты чего к ней не идёшь сегодня? – осведомился Мирон, поглядывая подозрительно и пытливо на работника.
– Я вот сейчас пойду.
И он действительно пошёл на чердак. Но дверь в комнату Натальи была заперта замком. Тогда он сел на верхней ступеньке лестницы и стал смотреть вниз, в чёрную яму, зиявшую перед ним, молча и сурово.
Внизу кто-то о чём-то говорил, но Павлу всё это было непонятно. Он был увлечён соображениями на тему – как бы ей помешать? Как помешать ей гулять с этими господами в котелках?.. Прошлый раз – тоже был в котелке, только в чёрном, и имел рыжую клочкастую бороду вместо усов, но – всё равно – и он, как этот сегодняшний, походил на чёрта, обстригшего себе шерсть. Зачем такие люди родятся и живут? Почему их не ссылают на каторгу? Павел недоумевал, не умея ответить на эти два и на другие вопросы в таком же духе, и, недоумевая, чувствовал, что опять явилась тоска, давно уже не посещавшая его. Теперь он отвык немного от неё, и потому она была острей. К ней примешивалось ещё какое-то обидное чувство, которое было ничуть не легче её.
Подавленный, он сидел час, два, до рассвета, до той поры, пока у ворот не послышалось дребезжание остановившейся пролётки, а на дворе чьи-то шаги.