От лучей луны, проникавших сквозь листву акаций, на Павла и Наталью легла кружевная тень, она легла и на дорожку у их ног, тихо колеблясь на противоположной им скамье. В саду было тихо, а над ним, в небе, спокойном и ясном, задумчиво таяли прозрачные, перистые облака, не скрывая своей пуховой тканью ярких звёзд, сверкавших за ними.
Всё это и утомление от прогулки настраивало Наталью на более мечтательный лад, и выдуманная ею оппозиция Павлу по вопросу о женитьбе теперь казалась ей как нельзя более правдивой и действительно чувствуемой.
– Венчаться? – покачивая головой, переспросила она. – Вот что я тебе скажу: брось ты это. Какая я тебе жена? Просто я гулящая девка, а ты – честный, рабочий человек – и не пара мы поэтому. Я уж ведь говорила, что не могу я, поганая, быть иной.
Ей доставляло удовольствие это самоуничижение, позволяя думать о себе как об одной из тех девушек и женщин, о которых она читала в книжках.
– А тебе, – всё более минорно продолжала она, – надо хорошую, честную жену.
Мне же уж на роду написано погибать в мерзости. Одного хотела бы я, – это видеть жизнь твою, когда она пойдёт своим порядком: жена у тебя будет… дети… мастерская…
Тогда… – дрожащим от сдерживаемых слёз голосом уже зашептала она, – я тихонько… приду… к твоему дому… и посмотрю… посмотрю, как… мой милый Паша…
И она разрыдалась. Ей на самом доле стало больно и грустно от всего сказанного.
Ей вспомнилась одна сцена из книжки: любящая и пожертвовавшая своей любовью ради «его» счастья с другой, всеми презираемая Мери Дезире, в рубище, утомлённая долгой дорогой, стоит под окном Шарля Лекомб и видит сквозь стекло, как он, сидя у ног своей жены Флоранс, читает ей книгу, а она мечтательно смотрит в пылающий камин и, одной рукой держа на коленях своё дитя, другой играет волосами Шарля. Бедная Мери пришла пешком издалека и принесла с собой доказательства своей невинности и любви, но увы! Поздно!.. и она замёрзла под окном своего возлюбленного… дальнейшая судьба которого осталась Наталье неизвестной, ибо в книжке были вырваны последние страницы. Когда эта картина встала пред глазами Натальи, она разрыдалась ещё горше и сильней.
Павел весь дрожал от сострадания и любви, от беспомощности и горя, – дрожал и, крепко прижимая её к себе, сам со слезами, кипевшими в горле, глухо говорил: