– Что, видно, похмелье – не веселье? Катюшка, кинь комок снега, не молока же ему дать!.. – услыхал Павел над своей головой и снова прохрипел:
– Поскорее… пить…
А затем увидел, что голубые глаза приблизились к нему и пристально смотрят в его лицо.
– Катюшка, рябой какой, у-у!.. Да он ведь не пьян!.. не пахнет вином-то…
Катерина, больной это, ей-богу, больной! горячий весь и дышит, как паровик!.. Ах черти окаянные, больного человека на погреб стащили!.. Ну свиньи!.. Пей вот, пей!
Давно ли ты тут валяешься? а? Родных-то нет, что ли? А в больницу чего не пошёл?
Присев около Павла на корточки и поддерживая у его рта кринку, в которую он вцепился дрожащими руками, жадно глотая молоко, – она осыпала его вопросами, очевидно, забыв, что ему нельзя говорить и пить в одни и то же время.
– Спасибо! – сказал он, наконец оттолкнув от себя кринку и снова уронив на мешок приподнятую голову.
– Кто это тебя сунул в такое прохладное место? Хозяин, что ли? Ну уж и собака, видно!.. – негодуя, говорила она ему и дотронулась рукой до его лба.
– Сам я… – ответил Павел, не сводя с неё глаз.