- Болит у тебя душа, Николай! - тихо и ласково сказал хохол, садясь рядом с ним.
- Болит. И у вас - болит… Только - ваши болячки кажутся вам благороднее моих. Все мы сволочи друг другу, вот что я скажу. А что ты мне можешь сказать? Ну-ка?
Он уставился острыми глазами в лицо Андрея и ждал, оскалив зубы. Его пестрое лицо было неподвижно, а по толстым губам пробегала дрожь, точно он ожег их чем-то горячим.
- Ничего я тебе не скажу! - заговорил хохол, тепло лаская враждебный взгляд Весовщикова грустной улыбкой голубых глаз. - Я знаю - спорить с человеком в такой час, когда у него в сердце все царапины кровью сочатся, - это только обижать его; я знаю, брат!
- Со мной нельзя спорить, я не умею! - пробормотал Николай, опуская глаза.
- Я думаю, - продолжал хохол, - каждый из нас ходил голыми ногами по битому стеклу, каждый в свой темный час дышал вот так, как ты…
- Ничего ты не можешь мне сказать! - медленно проговорил Весовщиков. - У меня душа волком воет!..
- И не хочу! Только я знаю - это пройдет у тебя. Может, не совсем, а пройдет!
Он усмехнулся и продолжал, хлопнув Николая по плечу:
- Это, брат, детская болезнь, вроде кори. Все мы ею болеем, сильные - поменьше, слабые - побольше. Она тогда одолевает вашего брата, когда человек себя - найдет, а жизни и своего места в ней еще не видит. Кажется тебе, что ты один на земле такой хороший огурчик и все съесть тебя хотят. Потом, пройдет немного времени, увидишь ты, что хороший кусок твоей души и в других грудях не хуже - тебе станет легче. И немножко совестно - зачем на колокольню лез, когда твой колокольчик такой маленький, что и не слышно его во время праздничного звона? Дальше увидишь, что твой звон в хору слышен, а в одиночку - старые колокола топят его в своем гуле, как муху в масле. Ты понимаешь, что я говорю?