Чуть заметно колыхаясь под ногами, плоты плыли вперёд, туда, где тьма уже редела и таяла, а облака принимали более резкие очертания и светлые оттенки. – Силан Петрович! Знаешь, чего они там визжали? Я знаю, право слово, знаю! Это Митрий жалился на нас Серёжке, да и проскулил так то жалобно с тоски, а Серёжка-то и ругнул нас.
Марья пытливо уставилась в лицо Силана, теперь, после её слов, – суровое и холодно упрямое.
– Ну, так что? – коротко спросил он.
– Так. Ничего.
– А коли ничего, так и говорить было нечего.
– Да ты не серчай!
– На тебя-то? И рад бы иной раз, да не в силу.
– Любишь Машку? – шаловливо прошептала она, наклонясь к нему.
– Э-эх! – выразительно крякнул Силан и, протянув к ней свои сильные руки, сквозь зубы сказал: – Иди, что ли… Не задорь…
Она изогнулась, как кошка, и мягко прильнула к нему.