Я снова подошёл к ней. Она всё спала, крепко, беспечно, и всё улыбалась мило, как дитя.
Но теперь она не будила во мне тех приятных чувств, что были обязательны так недавно… ещё вчера.
Я смотрел на неё и спрашивал себя:
«Зачем мне она, эта игрушка? Искать ли мне единения с нею теперь, когда я знаю, что его нет? Возможно ли оно для нас с ней… и вообще для людей возможно ли оно, это пресловутое „слияние душ“, это понимание друг друга?.. Единство интересов? Ба! Мы не сойдёмся на этой почве. Я хотел бы, чтоб меня ничто не задевало, я хочу покоя – вот мой единственный интерес».
Я ещё не прочь думать… но жить – нет, благодарю! Я уже жил лет десять и знаю, чего это стоит, жизнь – после двадцати пяти лет – это прогрессивная утрата сил, желаний, воображения… всего лучшего, в чём именно и есть жизнь. Ты создан для чего-то и должен делать что-то.
И всё, что бы ты ни делал, – должно, во-первых, согласоваться с существующими в данный момент моральными рамками, всегда достаточно тяжёлыми и тесными для того, чтоб раздавить человека, а во-вторых, все эти твои деяния очень мелки, очень скучны, очень пошлы.
Ибо ты – не гений…
Итак, значит, это дитя, моя жена, в один прекрасный день спросит меня, люблю ли я её, и с этого прекрасного дня у нас начнётся прескверная жизнь.
Как же всё это назвать? Ошибкой? Недоразумением? Не знаю, право… Между прочим, всегда почти и, кажется, всеми делается именно так – женятся, потому что влюбляются, узнают друг друга и разочаровываются, затем начинают «влачить существование» – что и называется семейной жизнью… Влачат существование те, у которых в душу вбит этот гвоздь, называемый долгом, те же, что поумнее, – разбегаются в разные стороны с хорошей памятью в виде тоски о времени и злобы друг на друга. И то и другое – неизречённо скверно.
Но «всё это фи-илософия, братец», как говорит один мой знакомый. А действительность – вот она – я боюсь моей жены, как человека, который принесёт мне в будущем много горя и беспокойства…