Варвара Михайловна(волнуясь). А я не знаю… Я не вижу ничего более яркого… (Шалимов внимательно прислушивается к словам Варвары. Михайловны.) Я не умею говорить… Но, господа, я сердцем чувствую: надо, необходимо пробудить в людях сознание своего достоинства, во всех людях… во всех! Тогда никто из нас не будет оскорблять другого… Ведь мы не умеем уважать человека, и это так больно… обидно…
Калерия. Ах, боже мой! Да не Марья же Львовна может научить этому!
Варвара Михайловна. Вы все относитесь к ней так враждебно… Зачем?
Рюмин. Она сама — прежде всех!.. Она раздражает… Когда я слышу, как люди определяют смысл жизни, мне кажется, что кто-то грубый, сильный обнимает меня жесткими объятиями и давит, хочет изуродовать…
Калерия. Как тяжело, тесно жить среди таких людей!
Варвара Михайловна. А среди людей, которые всё только жалуются на жизнь, — весело, легко, Калерия? Будем справедливы… разве легко и свободно жить среди людей, которые всё только стонут, всё кричат о себе, насыщают жизнь жалобами и ничего, ничего больше не вносят в нее?.. Что вносим в жизнь все мы… вы, я, ты?..
Рюмин. А она?.. А Марья Львовна? Вражду?
Калерия. Забытые слова — забыты, и прекрасно! Живые люди не могут жить заветами покойников.
(Около сцены собираются любители. Пустобайка на сцене расставляет стулья.)
Двоеточие. А вам бы, Варвара Михайловна, не волноваться так, а? Прекратить бы разговорец-то? Пойдемте гулять… вы обещали.