— Поспеешь!.. попробуй-ка, подыми её сама! — отвечала Катерина, силясь поднять сырую и тяжёлую дверь. У неё голос был глуше и грубей.
— Смотри-ка, как сапожник вытаращил глаза-то на меня! У-у!.. — продолжала первая. — Точно съесть хочет…
— А ты ему плесни молоком-то в них.
— Чай, мне молока-то жалко…
Павел смотрел на них лихорадочно блестевшими глазами, и обе они казались ему плавающими в тумане далеко от него, так далеко, что когда он глухо прохрипел «дайте напиться», то совсем не надеялся, что они услышат его.
Но они услыхали, и та, с голубыми глазами и горшком молока в руках, бросив на пол кулёк и подбирая свободной рукой своё платье, направилась к нему в угол, тогда как другая, на полтуловища опустившись по лестнице в погреб, с интересом следила за ней.
— Что, видно, похмелье — не веселье? Катюшка, кинь комок снега, не молока же ему дать!.. — услыхал Павел над своей головой и снова прохрипел:
— Поскорее… пить…
А затем увидел, что голубые глаза приблизились к нему и пристально смотрят в его лицо.
— Катюшка, рябой какой, у-у!.. Да он ведь не пьян!.. не пахнет вином-то…