— Да… Это действительно… плохо бы было… — тихонько прошептала она и почувствовала, что ей становится всё более жалко и его и ещё чего-то…
— Ну, так вот!.. Но оставить я вас так не могу. Невозможно это мне. Носил я вас в моей душе такое долгое время… и много для меня значило… Опять скажу, первым человеком вы мне были. Первейшим. С первой вами я жизнь понимать настояще стал. Очень много вы для меня значили, и не было вам цены. Прямо говорю, в душе вы моей жили!..
У него начал вздрагивать голос, а она чувствовала, что по её щекам потекли слёзы и, почему-то не желая, чтобы он видел это, повернулась к нему боком.
— В душе вы моей жили!.. — ещё раз произнёс он. — Так неужели я могу отдать вас опять на растерзание?!. на поругание?!. на скверну?!. Никогда! Невозможно мне это! Чтобы человека, которого я люблю всем сердцем… который мне дороже всего… такого чтобы человека да другие поносили?! Этого не будет! Не могу я так, Наталья Ивановна, не могу!..
Он говорил это, как-то весь согнувшись и стараясь не смотреть на неё, и в его тоне, кроме горячего убеждения, звучало ещё что-то, просительное и извиняющееся…
Левая его рука лежала на колене, а правую он держал в кармане поддёвки.
— Так как же? — тихо спросила она, едва удерживаясь от рыданий и всё ещё не глядя на него.
— А вот так!..
Павел вынул из кармана длинный нож и ткнул его ей в бок, ровно и твёрдо вытянув руку.
— Ой!.. — слабо крикнула она, повернулась к нему лицом и повалилась с кровати прямо на него.