— Окончательно! — подтвердил Лукин и наклонился, снимая сапог. — До последнего человека выловили! Слабость наша! Народ языки распустил, заливают друг друга. Испугались все. Думали — мы сила! А обнаружилось, что бред и — больше ничего. И, конечно, хотя многие приставали к бунту, но ведь больше из любопытства — чья возьмёт?
Сняв сапог, он ковырял между пальцев левой ноги, сопел и бормотал:
— Народ — он какой? Для него стараешься, а он разве понимает геройство? Да и вообще все… И эти тоже учители, господа! Примерно — Василий Иванович. Кто таков он? Неизвестно! Был, ходил, говорил, и — вдруг — нет его! Где? Может, он и не учил нас, а ловил? Говорят — в тюрьме он. А как мы это знаем? Ничего не известно нам о нём…
Дядин повёл плечами и строго сказал:
— Ты этого не говори, земляк! Василий Иванович — верный человек, он настоящий апостол наш…
— Кто его знает? — вызывающе спросил Лукин. Дядин оглянул круглое, скорченное тело и внушительно произнёс:
— Я! Даже приму за него смерть.
Тогда Лукин схватил с пола сапог, выпрямился, радостно кивнул головой, тихонько воскликнул:
— Конечно, если вы…
— Погоди! — остановил Дядин. — Всех арестовать — нельзя.