Мастаков. Во всём всегда вес и мера!.. Это невыносимо!
Елена. Но ведь ты не взвешиваешь, не измеряешь, а это необходимо среди живых людей, которые чувствуют боль и причиняют её друг другу. Я должна рассуждать и взвешивать, чтобы оградить тебя от всего ненужного, от всего, что может нарушить строй твоей души… ты думаешь, это легко мне? Не это ли сушит мою душу? Не это ли убивает во мне смех и радость? И вдруг я вижу… это может убить! Я поняла бы тебя, если б ты увлёкся Сашей… это такой чистый, светлый, освежающий душу человек…
Мастаков (ворчит). Саша… ну что за фантазия!.. Елена, человек нуждается в свободе… а я — человек…
Елена. Предположи на минуту, что и я тоже человек…
Мастаков. Ты иногда — точно старый монах, а я — твой послушник… впрочем, может быть, это неверно, я ведь не знаю, как живут монахи… Честное слово — всё это
гораздо сложнее, чем я думал, и совсем не весело! Я не люблю драм… а тут — и ты и она — обе недовольны…
Елена (не сдержав улыбки). Какой ты смешной мальчишка! Подумай — что ты говоришь? Разве можно играть людьми?
Мастаков. Право же, Елена, у меня в груди нет места для всех этих серьёзностей и… длинных монологов… (Воодушевляясь.) Я ужасно рад, что живу и что вот — вокруг меня гудит, волнуется Россия, такая милая, славная страна… мелькают эти смешные, страшно близкие душе, русские человечьи рожи… дети какие-то особенные растут — ты замечаешь? И — русские матери… и эти старые чудаки, такие трогательные в своей ненужности… душа полна хорошей, необидной жалостью к ним. Страшно приятно жить, Лена, честное слово! Догорают огни, но уже вспыхнули другие… хочется писать стихи, поэмы, хочется говорить светлые, задушевные слова… и подмигивать людям глазом — «ничего, братья! живём!» И когда думаешь, говоришь об этом — тот, кто сидит рядом с тобой, незаметно делается так близок тебе, дорог и мил, что решительно всё равно, кто он и как одет — мужчиной или женщиной…
Вукол (идёт прихрамывая). Эй, господа!..
Елена (вздрогнув). Подожди… Что там? Плохо?