Полина (прислонясь к двери). Кто ты такой?
Стогов (серьёзно). Полина, я смотрел, как ты молилась в церкви, не один раз смотрел. В твои годы так молятся, когда хотят согрешить, но — боятся. Я, знаешь, даже испугался за тебя. Пойми — это верно! Испугался!
Полина. Врёшь! Ты врёшь… Ну, если ты добрый человек — уйди же! Я прошу.
Стогов (усмехаясь). Грешница ты — в мыслях, и — я ведь знаю — очень любишь грех, очень ждёшь его.
Полина. Нет. Неправда! Не хочу!
Стогов. Брось — меня не обманешь. (Почти с восхищением.) Ты очень сильная женщина, Поля, ты — настоящая. Как ты согнула себя, ты, такая гордая, а? Я не узнаю тебя… Удивительно это! Но то, что ты считаешь грехом — не грех, а — обязанность, это — твой долг. Пойми! Раньше ты ведь знала, что это твой долг и радость твоя, — знала! Это в тебе не могли убить, не притворяйся. (Громко и деловито.) Так вот, хозяйка: сейчас же я пришлю плотника. (Шепчет ей.) Отвечай мне, ну!
Полина. Хорошо. Да. Прощайте.
(Из двери магазина идёт Кемской, человек лет 60-ти, весь неприбранный, одичавший, с неподвижной гримасой на лице. Одет в парусиновый балахон-пыльник, на голове — выцветшая судейская фуражка, в руках — пара уток.)
Кемской. Кто такое, а?
Стогов. Постоялец. Снял флигель.