Иван (усмехаясь). Прожив со мною двадцать семь лет?
Софья. Теперь всё изменилось, стало непонятно и угрожает. О тебе говорят ужасно… Ты хуже, чем злой.
Иван (презрительно). Газеты! Чёрт с ними…
Софья. И люди. Газеты читают люди… (Тоскливо.) Зачем ты приказал бить арестованных?
Иван (тихо). Неправда! Их били до ареста… они сопротивлялись…
Софья. И дорогой в тюрьму — били!
Иван. Они сопротивлялись, пели песни! Они не слушали меня. Ты же знаешь, я горяч, я не терплю противоречия… Ведь это буйные, распущенные люди, враги царя и порядка… Их вешают, ссылают на каторгу. Почему же нельзя… нужно было заставить их молчать.
Софья. Двое убиты… двое…
Иван. Что значит двое? Это слабые, истощённые безработицей люди, их можно убивать щелчками в лоб… Солдаты были раздражены… (Замолчал, развёл руками, говорит искренно.) Ну, да, конечно, я отчасти виноват… но — живёшь в постоянном раздражении… Другие делают более жестокие вещи, чем я, однако в них не стреляют.
Софья. Мы говорим не то, что нужно… нужно о детях говорить в это страшное время… ведь оно губит больше всего детей. Те, двое убитых, тоже были ещё мальчики…