Целованьева (в двери). Конечно — мальчик должен пить мёртвую.
Софья. Почему же должен?
Целованьева. А — обидели!
Софья. Мало ли обиженных!
Целованьева. Все и пьют. А вы думаете — отчего пьют? И отец твой от обиды пил: он был умный, а никто за ним этого не признавал. Он и стал ум свой озорством доказывать, вот — как лесничий! Его, конечно, судить, а он того пуще озорует. Много ли человеку надо? Душа человечья — детская, душа недотрога… Зачем, бишь, я пришла? Да, Софья Ивановна, вы Стёпке жёлтую ленту подарили?
Софья. Подарила, а что?
Целованьева. Ну, тогда — ничего. А то она запутала в мочало своё ленту и пялится на кухне перед зеркалом…
Павла. Бросьте это, мамочка!
Целованьева. Да мне что? Своё добро береги, а чужое — вдвое…
(Степка входит.)