— Я дойду до тебя… обязательно…
— Дурачок, — щурясь на красное солнце, говорит бабушка, — куда тебе дойти? Упадёшь скоро, уснёшь, а во сне тебя оберут… И гармония, утеха твоя, пропадёт…
Я рассказываю ей, как жил на пароходе, и смотрю вокруг. После того, что я видел, здесь мне грустно, я чувствую себя ершом на сковороде. Бабушка слушает молча и внимательно, так же, как я люблю слушать её, и, когда я рассказал о Смуром, она, истово перекрестясь, говорит:
— Хороший человек, помоги ему богородица, хороший! Ты, гляди, не забывай про него! Ты всегда хорошее крепко помни, а что плохо — просто забывай…
Мне очень трудно было рассказать ей, почему меня рассчитали, но, скрепя сердце, я рассказал. Это не произвело на неё никакого впечатления, она только заметила равнодушно:
— Мал ты ещё, не умеешь жить…
— Вот все говорят друг другу: не умеешь жить, — мужики, матросы, тётка Матрёна — сыну, а что надо уметь?
Поджав губы, она покачала головой.
— Уж этого я не знаю!
— А тоже говоришь!