Петр Васильев, не глядя в его сторону, что-то говорил, строго и веско, а он судорожным движением правой руки всё сдвигал шапку: подымет руку, точно собираясь перекреститься, и толкнет шапку вверх, потом — еще и еще, а сдвинув ее почти до темени, снова туго и неловко натянет до бровей. Этот судорожный жест заставил меня вспомнить дурачка Игошу Смерть в Кармане.
— Плавают в мутной нашей речке разные налимы и всё больше мутят воду-то, — говорил Петр Васильев.
Человек, похожий на приказчика, тихо и спокойно спросил:
— Это ты — про меня, что ли?
— Хоть бы и про тебя…
Тогда человек еще спросил, негромко, но очень задушевно:
— Ну, а про себя как ты скажешь, человек?
— Про себя я только богу скажу — это мое дело…
— Нет, человек, и мое тоже, — сказал новый торжественно и сильно. — Не отвращай лица твоего от правды, не ослепляй себя самонамеренно, это есть великий грех пред богом и людьми!
Мне нравилось, что он называет Петра Васильева человеком, и меня волновал его тихий, торжественный голос. Он говорил так, как хорошие попы читают «Господи, Владыко живота моего», и всё наклонялся вперед, съезжая со стула, взмахивая рукою пред своим лицом…