Голосом часов, стоявших в углу, в гробоподобном ящике, Ананий приказывал:
— Маль-чик — чаю!
Когда Платон приносил поднос с двумя стаканами крепкого чая, сухарями, лимоном и густой, настоенной на сливах водкой в граненом графине. Ананий, смигнув лупу, смотрел на сизый нос гостя выкатившимися глазами и уговаривал его:
— Подожди, Софрон…
А доктор кричал, притоптывая:
— Где логика?
Наклонясь друг к другу, почти соприкасаясь лбами, оба толстые, как снегири, они становились неразличимы, хотя один был волосат, а другой лысый. Доктор рычал и лаял, упираясь руками в свои колена, его красные глаза и желтые кости зубов сверкали так, что издали можно было подумать: Софрон говорит веселое, — но оба они говорили скучно и непонятно. Софрон часто и угрожающе кричал:
— Логика! — Платону казалось, что это инструмент доктора, нечто похожее на ложку с длинным черенком, как та, которой отец разливал суп и щелкал Платона по лбу.
Ананий Тумпаков миролюбиво умолял доктора:
— Ты, Софрон, учился в семинарии, ты, вообще, ученый, я тебя люблю и уважаю, а верить — не могу…