И я понимаю его ропот…
На слово ропот подвертывалось, почему-то, неприличное слово. Платон усердно искал другие и не находил, а неприличное лезло все назойливее, казалось, что стул требует именно это пошлое словечко, не соглашаясь с другими. Платон задумался: вот и слова, даже самые простые имеют, так же, как все вещи, свой характер, свои упрямые требования. Все связано, спутано, и только Лесли Мортон умеет разрывать эти путы и связи.
Думать об этом было интересно, но не удалось; дверь за спиною Платона скрипнула, из черной щели высунулась маленькая, гладкая головка очковой сестры Анания; придерживая тело свое рукою, похожей на лапку ящерицы, сестра ядовито зашипела:
— Вы, молодой человек, напрасно сопите…
— Как? — спросил Платон.
— Так. Вы сопите совершенно напрасно: все сосчитано и записано.
— Что такое — записано? — спросил Платон сердито, испуганно.
— Все, все вещи и часы, да-с. Запись у меня. И пожалуйста не выдумывайте глупостей. Есть полиция и есть суд.
Платон повернулся к ней спиною, обиженно пробормотав:
— Я вас не касаюсь.