— А что бы я сделал, если б у меня было много фальшивых денег?
Он тотчас решил, что открыл бы солиднейшее увеселительное заведение, пригласив самых серьезнейших эксцентриков и лучших музыкальных клоунов.
С этой мыслью он и лег спать, а рано утром, еще до чая, в дверь со двора ворвался Грек по колено в снегу, с красными ушами, обругал мороз, солнце, бога, вынул из кармана неизбежный рахат-лукум и сел к столу, ерзая, пощипывая беспокойное тело свое.
— Послушайте, Эраст Константинович, — сказал Платон, — я хотел бы серьезно поговорить о деньгах…
— Говорить можно обо всем, — неопределенно молвил Грек и, вынув бумажник, отсчитал Платону пять трехрублевок, потертых и явно настоящих. — Вот, деньги, получи. И не пищи.
— Я не об этих…
— Деньги все одинаковы, — пробормотал Грек, разжевывая вязкое лакомство, затвердевшее на морозе.
— Вы знаете, — продолжал Платон, — я человек скромный и честный.
— Известный, интересный, а я — несносный, купоросный.
— И я нежадный, — упрямо продолжал Платон. — Я иду на это потому, что люблю все скрытое; я, ведь, понимаю, что все, — кроме часов, конечно, — скрывает в себе свой секрет. И даже деньги, деньги, даже — особенно.