— Да, надо бы! Только тут встречается вопрос: как быть с правдой? Всю её как будто стыдно писать, выходит сплошь вопль и жалоба, а — кому жаловаться? Ведь — некому! И — на донос похоже: вот, дескать, какие звери живут на земле! Ну, а если — звери, стало быть — ничего, дави их, это — не грех! Дави…
Вопрос об отношении к правде очень тревожил его и долго мешал ему взяться за работу литератора.
— С правдой я не в ладах, — говорил он, натужно усмехаясь и встряхивая тяжёлой головой. И повторил: — Стыдно писать про неё, и никак не могу понять чего-то… Ненавижу я её, как Клещ в «На дне», а иной раз, любуюсь ею, — кажется, что в ужасе её скрыта какая-то умная сила.
— Этого я у вас — не понимаю.
— Да я и сам не понимаю, — угрюмо сказал он и, помолчав, заговорил снова: — Вот — Бунин, ему — легко, не о своих пишет. Он вышивает золотом по чёрному, ну и — себе приятно и людям удовольствие. И — поучительно: читают люди — думают: «Вот какие черти-звери в Орловской губернии живут! Стоит ли о таких чертях заботиться?» — Иван Бунин был автором, который наиболее увлекал и волновал Вольнова.
— Золотое перо, — говорил он, вздыхая, и, смущаясь тем, что похвалил врага, он добавлял:
— А видно, что лаптей — не носил, сена — не косил, земли — не пахал, шапкой пахарю махал.
И — снова хвалил:
— Замечательный писатель! Вот бы эдак-то научиться! — вздыхал он и, закрыв глаза, встряхивая шапкой спутанных волос, читал на память, точно стихи:
— «О, какая тоска была на этой пустынной, бесконечной дороге, в этой мёртвой деревне, молча стоявшей на краю её, в этих бледных равнинах за нею, в этих жнивьях и копнах на их просторе, в этот синий степной вечер, молчаливый, как могила!»