Все устали: солдаты — стоять в строю, миряне — на коленях, некоторые уже сидели, а высеченные лежали на земле. Ераков, несмотря на свой возраст, честно стоял, как приказано, на коленках и ворчал:
— Это разве наука? Подпаску Коське двадцать пять розог дали, а ему вдвое надобно. Не-ет, бывало драли на долгую память. Да не розгой, а палочками, палочками.
С поля наплывал холодноватый ветерок, разнося в воздухе листья, вздымая с земли пыль, фыркали лошади губернатора, где-то ударили собаку, она взвизгнула, завыла.
На огородах каркали вороны, кричали галки, в окнах изб появились рожицы детей. Курчавый парень вырвался из рук урядника и побежал вдоль улицы. Конный полицейский, охранявший коляску губернатора, ловко поставил пред парнем свою лошадь, парень ткнулся в бок её, отскочил, упал, его схватили и, ударив по шее, повели, он упирался ногами в землю, гнал пред собой пыль и кричал:
— Мне — в солдаты идти… Некрут я…
— Дурак! Солдат тоже порке подлежит, — презрительно сказал Ераков, а Лобов, лёжа на боку сзади него, спросил:
— А ты, старый чёрт, не помогал Красовскому список составлять?
— Кабы помогал, я бы тебе сотню назначил, — ответил старик. Лобов легонько похлопал его по спине, говоря:
— Это ты считай за мной…
Сзади Лобова всхлипывали, жалуясь: